Член Совета фонда «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского» биолог Елена Садовникова — о вере и науке, о своей встрече с митрополитом Антонием и лондонской общине

12 декабря 2002 года. Фото из личного архива Елены Садовниковой

Мне кажется абсолютно уникальным свойством лондонской общины то, что там очень четко ощущалось, что люди собрались для Бога, и Бог там присутствует. Конечно, это не было, ни в коем случае, Царство Небесное на Земле, не ангелы там крылышками хлопали, а совершенно нормальные люди. Но люди были направлены ко Христу. В центре храма находилась икона Спасителя, и это чрезвычайно символично и отражает всё устройство общины, всё стремление, всю работу, всё пастырство, всё служение. И люди собираются в храме для встречи с Богом. И связи между ними возникают как бы вторично, что ли. Или просто неизбежно. У святых отцов есть образ солнца или колеса со спицами, и чем ближе к центру — к Богу, тем ближе спицы друг к другу. То есть, горизонтальные связи — не цель. Сеть взаимопомощи, взаимная забота и всё такое не были связующими. Связующий — Христос. И тогда возникают поперечные связи.

Это такая неуловимая категория, которую очень трудно описать. Как устроена община, как она построена? Да никак она не построена. Поражало то, насколько разные люди были в этой общине. По всем социальным, культурным, образовательным, психологическим параметрам они должны были просто вот мгновенно, в тот момент, как встретились, так вот мгновенно разбежаться или подраться до смерти. Но в реальности это действительно какое-то единство.

Ты в это входил — и оно тебя держало, несло, окутывало. При этом зачастую сразу после литургии закрывались двери храма. Ну где, казалось бы, община? Как она цементирует? Если ты даже не успел кому-то ни разу сказать «здравствуйте» и «до свидания»? За шесть лет пребывания в общине я могла не узнать, как какого-нибудь человека зовут, но иметь с ним такую глубокую связь, которая потом продолжалась много лет и до смерти человека или до того, как он переехал в другую страну. Не прерывалась она и после смерти человека.

Когда отца Иоанна Ли спросили о строительстве общины, он сказал: «Какая чепуха. Чем её строить?» Но на самом деле он тут же признал, что была, например, такая Зина Коринчевская, которая заведовала посещением больных, были воскресные школы, лагеря, было еще много-много разного. Но это как бы вторично, потому что если человек — христианин, то он неизбежно по-христиански относится к рядом стоящему. И если сегодня на литургии не было Киры, которая обычно стояла у меня за спиной, естественно, что после литургии я буду спрашивать, где она, и не нужно ли ей помочь, и неужели она опять заболела.

Самое главное, наверное, что владыка воспитывал каждого лично. И это личное стремление ко Христу вслед за ним создавало неразрывные, нерушимые связи, а с другой стороны, воспитывало ответственность: ежели не ты, то кто? Невероятную ответственность, взрослость, стремление к Богу.

Елена Садовникова во время вечера памяти митр. Антония на Покровке

Помню такой эпизод: мой ребенок учился одновременно и в английской школе, и заочно в русской школе. И, соответственно, ему нужно было в русской в какой-то момент читать Добролюбова и Белинского. А особенно в 90-е годы Добролюбова и Белинского было непросто найти в Лондоне. И я пожаловалась в приходе. Даже не пожаловалась, а просто обмолвилась. И каково же было мое изумление, когда в следующее воскресенье личный переводчик королевской семьи, дама, который присудили титул Dame, то есть дворянский титул за её вклад, притащила два здоровенных тома, чтобы ребенок смог ознакомиться с Белинским и Добролюбовым. Единственное, что скромно сказала она: «Не могли бы Вы не выдергивать закладки, а то я с этими томами работаю?».

Хотя, многие прибывающие со стороны воспринимали приход как холодный и не поддерживающий прихожан. Я думаю, что преимущественно так было из-за культурной разницы. Потому что англичане — не intrusive, не внедряются. Совершенно невозможно, допустим, неожиданно появиться на пороге у кого-нибудь из англичан, это дурной тон. По-другому люди представляются, входят в отношения.

Представьте себе храм, в котором идет служба и царит полная тишина. Полная, абсолютная тишина. Когда входит британец или европеец, не знаю, как итальянцы, но большинство европейцев входят и смотрят, оглядываются, как себя ведут другие. Они входят, становятся сбоку и смотрят, что происходит, прислушиваются. А как входит советский человек? Шумно, бодро, и сразу начинает что-то спрашивать. И когда ему говорят: «Тише, тише…» — он обижается. Ему надо свечку поставить и еще узнать, у какой иконы.

А если у человека есть уже какой-то церковный багаж, когда он приходит в церковь, то он вообще твердо знает, что ему надо поставить свечку, или он знает, что там можно на чужбине встретить других русских — и требует свое. А когда ты приходишь, единственное, что у тебя должно быть на уме — это встреча с Богом, ты останавливаешься на пороге, как владыка говорил: «осени себя крестным знамением и вспомни мытаря, который не решался пройти в храм, замри на пороге». Вот этого замирания нет. Очень многим это препятствует: «А почему нет? Почему нельзя войти и спросить, в конце концов? Мне надо свечку поставить, я экзамен должен сдать».

Кто не может молчать — выйдите наружу

Но надо сказать, что проблемы с владыкой были и у постоянных прихожан. Не надо думать, что со святым легко жить. Именно так сформулировала одна девушка, которая выросла буквально у него на коленях: «Владыка, ты очень много требуешь». У его постоянных прихожан, воспитанных им людей, есть вот это замечательное свойство -честность. Потому что, чтобы сказать «я не могу, ты требуешь слишком многого», нужна честность. Гораздо проще ведь сказать: «Да, всё правильно, сейчас сбегаю, сделаю…», когда знаешь, что не сделаешь.

Недавно всплыл разговор о говениях, которые проводил владыка. У него говение — это такой день, который посвящен размышлению и вниманию, сосредоточению. Посреди дня делался перерыв — 40 минут молчания. Это очень длинный период, 40 минут. И удивительно, что очень многие действительно сидели, молчали 40 минут. Но при этом владыка вначале говорил: «Те, кто не могут молчать, пожалуйста, не мешайте другим, а выйдите наружу». Вы представьте себе, как можно публично признать, что ты не можешь молчать, встать и выйти? Какая нужна сила воли и какая нужна честность? А были люди, которые вставали и выходили.

Очень трудно жить при такой высокой планке. И очень трудно принимать трудных людей. Допустим, была такая Вера Паркер. Она провела шесть лет в концлагере в возрасте от 14-ти до 20-ти лет, и, по понятным причинам, у нее произошли очень глубокие психические изменения. Каким-то чудом она попала в Англию и провела десятки лет при соборе. И были периоды, когда она вела себя очень плохо. Например, она демонстративно танцевала во время Херувимской перед Царскими Вратами. Трудно было не ее психическое расстройство, а то, что в этом была еще и доля театральности.

Или однажды Вера стояла впереди и очень громко втягивала воздух во время службы. Тишина — и вдруг такое постоянное сопение. Владыка к ней подошел и спросил: «Вер, ты чего?» — «Пытаюсь побольше втянуть Духа Святого» — «Так что ж ты носом? Ртом надо — больше войдет». И она стала вдыхать ртом. А это же не слышно. На службе опять стало тихо, да и Вере не интересно.

И когда прихожане подошли и спросили: «Владыка, сколько же мы будем ее терпеть?» — Он сказал: «Первые 25 лет будет трудно, потом привыкнете». И действительно, когда Вера умерла, на том стуле, который она обычно занимала, каждое воскресенье лежали свежие цветы...

Источник

Больше событий
Торжественное освящение памятника православным братствам